Оригинал доступен на сайте tnellen.com

Автор Курт Воннегут-младший

ЭТО БЫЛ ГОД 2081 и наконец-то все были равны. Они были равны не только перед Господом и перед законом. Они были равны во всех отношениях. Никто не был умнее чем кто-либо другой. Никто не был лучше, чем кто-либо другой. Никто не был сильнее или быстрее, чем кто-либо другой. Все это равенство было обусловлено 211-й, 212-й и 213-й Поправками к Конституции и непрекращающейся бдительностью агентов Великого Ограничителя Соединенных Штатов.

Тем не менее кое-что в жизни все еще было не совсем в порядке. Например, апрель по-прежнему доводил людей до белого каления, так как это была никакая не весна. И именно в этот промозглый месяц люди Великого Ограничителя забрали Харрисона — четырнадцатилетнего сына Джорджа и Хейзел Бержерон.

Это была трагедия, да еще какая, но Джордж и Хейзел были не в состоянии этим париться. У Хейзел интеллект был безукоризненно среднего уровня, а это означало, что она не могла мыслить иначе, кроме как короткими отрывками. А у Джорджа — хотя его интеллект и был намного выше нормы — в ухе находился маленький передатчик для умственно неполноценных. Закон требовал носить его все время. Он был настроен на правительственный транслятор. Каждые двадцать секунд или около того транслятор посылал какой-то резкий шум, чтобы препятствовать людям, подобным Джорджу, нечестно использовать возможности их мозга.

Джордж и Хейзел смотрели телевизор. На щеках Хейзел были слезы, но на мгновение она забыла, от чего они там появились.

На экране телевизора были балерины.

В голове Джорджа прозвучала сирена. Его мысли в панике сделали ноги, как бандиты после звука охранной сигнализации.

  • Это был очень красивый танец — тот танец, который они только что исполнили, — сказала Хейзел.
  • А? — сказал Джордж.
  • Этот танец. Он был хорош, — сказала Хейзел.
  • Ага, — сказал Джордж. Он попытался немного подумать о балеринах. Они не были на самом деле очень уж хороши — во всяком случае, были не лучше, чем кто-либо другой. Они были обвешаны поясами и сумками с дробью, а их лица были скрыты, чтобы наблюдая свободный и изящный жест или красивое лицо, никто не почувствовал бы себя зачуханным. У Джорджа крутилась смутная мысль, что, может, танцоры не должны обладать умственными недостатками. Но он не зашел с этой мыслью далеко, так как еще одна сирена в его ушном радио рассеяла его мысли.

Джордж поморщился. Так же поступили и двое из восьми балерин.

Хейзел увидела, как он вздрогнул. Не обладая умственными недостатками, ей пришлось спросить Джорджа, каковым был последний звук.

  • Будто кто-то ударил по бутылке из-под молока фигурным молотком, — сказал Джордж.
  • Я думаю, было бы очень интересно слышать все эти разные звуки, — сказала Хейзел с завистью. — Все те, что они придумали.
  • Хм, — сказал Джордж.
  • Если бы я был Великим Ограничителем, знаешь, что бы я сделала? — сказала Хейзел. Хейзел, на самом-то деле, весьма напоминала Великого Ограничителя — женщину по имени Диана Мун Глэмперс. — Если бы я была Дианой Мун Глэмперс, — сказала Хейзел, — то я бы устроила по воскресеньям звон колоколов — просто колокола. Типа как в честь религии.
  • Я бы мог думать, если бы это были просто колокола, — сказал Джордж.
  • Ну, может, сделать их очень громкими, — сказала Хейзел. — Думаю, я бы стала отличным Великим Ограничителем.
  • Отличным, как никто другой, — сказал Джордж.
  • Кто лучше меня знает, что будет нормально? — сказала Хейзел.
  • Верно, — сказал Джордж. Он начал думать о своем ненормальном сыне, который теперь был в тюрьме — о Харрисоне, — но залп из двадцати одного ружья в его голове положил этому конец.
  • О! — сказала Хейзел, — это было сногсшибательно, не так ли?

Это было настолько сногсшибательно, что Джордж был бел как мел и его трясло, а в его красных глазах застыли слезы. Две из восьми балерин рухнули на пол студии, держась за свои виски.

  • Ты внезапно стал выглядеть таким уставшим, — сказала Хейзел. — Почему бы тебе не растянуться на диване, лапусик, чтоб положить свою ограничительную сумку на подушки?

Она имела в виду сорок семь фунтов дроби в холщовой сумке, которая была закреплена на шее Джорджа. — Иди и дай сумке немного отдохнуть, — сказала она. — Я не против, если на некоторое время ты станешь мне неровней.

Джордж взвесил сумку своими руками.

  • Я не против, — сказал он. — Я больше ее не замечаю. Она просто часть меня.
  • В последнее время ты так устал… как-то вымотался, — сказала Хейзел. — Если бы у нас был какой-то способ проделать маленькое отверстие в дне сумки и просто вынуть несколько свинцовых шаров. Всего несколько.
  • Два года тюрьмы и штраф в две тысячи долларов за каждый шар, который я достану, — сказал Джордж. — Я бы не назвал это выгодной сделкой.
  • Если бы ты мог просто вынимать несколько штук, когда приходишь с работы, — сказала Хейзел. — Я имею в виду… ты ведь ни с кем здесь не соревнуешься. Ты просто сидишь без дела.
  • Если бы мне это сошло с рук, — сказал Джордж, — то другим это тоже бы сошло с рук, и очень скоро мы снова вернулись бы к смутным временам, когда все со всеми соревнуются. Тебе такое не понравилось, ведь так?
  • Мне было бы это ненавистно, — сказала Хейзел.
  • Вот видишь, — сказал Джордж. — В тот момент, когда люди начинают обходить законы, что по-твоему происходит с обществом?

Если бы Хейзел не могла найти ответ на этот вопрос, то Джордж не смог бы его задать. В его голове разрывалась сирена.

  • Считай, все развалилось бы, — сказала Хейзел.
  • Что развалилось? — безучастно сказал Джордж.
  • Общество, — неуверенно сказала Хейзел. — Разве это не то, о чем ты только что толковал?
  • Пес его знает, — сказал Джордж.

Телевизионная программа внезапно прервалась для выпуска новостей. Сначала было непонятно, о чем информационное сообщение, поскольку у этого диктора — как и у всех дикторов — были серьезные проблемы с речью. В течение примерно полминуты и в состоянии сильного возбуждения диктор пытался сказать: «Дамы и господа».

Наконец он сдался и передал сводку балерине, чтобы та прочитала ее.

  • Все норм, — сказала Хейзел по поводу диктора, — он пытался. А это дорогого стоит. Он изо всех сил старался справиться как можно лучше, располагая тем, чем наделил его Бог. Он должен получить хорошую прибавку к жалованью за то, что так старался.
  • Дамы и господа, — произнесла балерина, читая сводку. Должно быть, она была необычайно красивой, потому что маска, которую она носила, была омерзительной. Также было легко заметить, что она — самая сильная и грациозная из всех танцовщиц, поскольку ее ограничительные сумки были столь же большими, как и те, что носили мужчины весом в двести фунтов.

И ей понадобилось сразу извиниться за свой голос, которым со стороны женщины было очень нечестно пользоваться. В ее голосе звучала теплая, светлая, вечная мелодия. «Извините…» произнесла она и начала заново, делая свой голос абсолютно неконкурентоспособным.

  • Харрисон Бержерон, четырнадцати лет, — сказала она клекоча, — только что сбежал из тюрьмы, где его держали по подозрению в заговоре с целью свержения правительства. Он гений и спортсмен, не подчиняется ограничителям и должен считаться чрезвычайно опасным.

На экране мелькнула сделанная в полиции фотография Харрисона Бержерона вверх ногами, затем наискосок, снова вверх ногами, затем нужной стороной вверх. На снимке было изображение Харрисона во весь рост на фоне, проградуированном в футах и ​​дюймах. Ростом он был ровно семь футов.

Что касается прочего во внешнем виде Харрисона, то это была смесь Хэллоуина с железяками. Никто никогда не носил более тяжелых средств компенсирующих умственную неполноценность. Он преодолевал препятствия быстрее, чем люди Великого Ограничителя успевали их придумывать. Вместо небольшого наушника для ограничения он носил потрясающую пару наушников и очки с толстыми рифлеными линзами. Очки предназначались не только для того, чтобы делать его наполовину слепым, но и чтобы причинять ему пронзительную головную боль.

Он был прям обвешан металлоломом. Обычно существовала определенная симметрия, военная аккуратность в плане размещения компенсаторов умственной неполноценности, которые выдавались сильным людям, но Харрисон был похож на ходячую автомобильную свалку. Харрисон постоянно таскал триста фунтов.

И чтобы компенсировать его внешность, агенты Великого Ограничителя требовали, чтобы он постоянно носил красный резиновый шарик на носу, постоянно сбривал брови и прикрывал свои ровные белые зубы черными насадками в случайном порядке.

  • Если вы видите этого парня, — сказала балерина, — не пытайтесь, повторяю, не пытайтесь спорить с ним.

Раздался скрип двери, сорванной с петель.

Из телевизора раздались вопли и сумасшедшие крики от испуга. Фотография Харрисона Бержерона на экране снова и снова подпрыгивала, словно танцуя в темп землетрясения.

Джордж Бержерон правильно определил факт землетрясения — а он вполне мог это сделать — для многих это было время, когда их собственный дом танцевал под одну и ту же грохочущую мелодию.

  • Боже мой, — сказал Джордж, — это, должно быть, Харрисон!

Осознание этого из его головы вышвырнул мгновенно раздавшийся там звук разбивающихся друг об друга автомобилей.

Когда Джордж снова смог открыть глаза, фотография Харрисона исчезла. Живой Харрисон заполнил экран собственной персоной.

Лязгающий, шутоподобный и огромный, Харрисон стоял в центре студии. Ручка вырванной двери студии все еще была в его руке. Балерины, техперсонал, музыканты и дикторы встали перед ним на колени, готовясь к смерти.

  • Я — Император! — воскликнул Харрисон. — Вы слышите? Я — Император! Все должны немедленно исполнять то, что я скажу! — он топнул ногой, и студия затряслась. — Даже когда я стою здесь, — рявкнул он, — покалеченный, измученный, больной — я более великий правитель, чем кто-либо из когда-либо живущих! А теперь смотрите, как я становлюсь тем, кем я могу стать!

Харрисон разорвал ремни своего утяжеляющего средства для умственно отсталых, как влажную папиросную бумагу — ремни, которые гарантированно выдержали пять тысяч фунтов.

Металлоломный ограничитель Харрисона рухнул на пол.

Харрисон просунул пальцы под дугу висячего замка, удерживающего ремень на его голове. Дуга треснула, как сельдерей. Харрисон разбил свои наушники и очки об стену.

Он отшвырнул свой резиновый круглый нос и предстал в виде человека, который ужаснул бы Тора, бога грома.

  • Сейчас я выберу себе Императрицу! — сказал он, глядя на преклонивших колени людей. — Пусть первая женщина, которая осмелится подняться на ноги, потребует своего супруга и трон!

Прошло лишь мгновение, и тут, покачиваясь, как ива, поднялась балерина.

Харрисон выдернул из ее уха ментальный ограничитель и с изумительной нежностью снял с нее физические ограничители. Напоследок он снял ее маску.

Она была ослепительно красивой.

  • Теперь, — сказал Харрисон, беря ее за руку, — мы покажем людям значение слова «танец»? Музыку! — скомандовал он.

Музыканты вскарабкались обратно на свои стулья, и Харрисон также снял с них ограничители.

  • Играйте как можно лучше, — сказал он им, — и я сделаю вас баронами, герцогами и графами.

Полилась музыка. Сначала она было нормальной: дешевой, глупой, фальшивой. Но Харрисон сорвал двух музыкантов с их стульев, помахал ими, как дубинками, пока напевал музыку, какую он хотел услышать. Он бросил их обратно на их стулья.

Музыка началась снова и была значительно лучше.

Харрисон и его Императрица просто слушали музыку некоторое время — слушали серьезно, как будто синхронизировали с ней свое сердцебиение.

Они перенесли свой вес на пальцы ног.

Харрисон положил свои большие руки на узенькую талию девушки, позволяя ей почувствовать невесомость, которая она скоро начнет обладать.

А затем, в буре радости и изящества, они прыгнули в воздух!

Были попраны не только законы, запечатленные на бумаге, но также законы гравитации и движения.

Они кружились, вертелись, вращались, метались, резвились, прыгали и описывали круги.

Они скакали, как олень в свете луны.

Студийный потолок был высотой в тридцать футов, но каждый прыжок приближал танцоров к нему.

Их намерение коснуться потолка стало очевидным. И они его коснулись.

А после этого, нейтрализуя гравитацию любовью и чистой волей, они оставались подвешенными в воздухе на несколько дюймов ниже потолка и целовали друг друга долго-долго.

Именно тогда Диана Мун Глэмперс, Великий Ограничитель, вошла в студию с двуствольным ружьем десятого калибра. Она дважды выстрелила, и Император с Императрицей умерли прежде, чем упали на пол.

Диана Мун Глэмперс снова зарядила ружье. Она нацелила его на музыкантов и сказала им, что у них есть десять секунд, чтобы надеть обратно свои ограничители.

Именно тогда и сгорел кинескоп у Бержерона.

Хейзел повернулась, чтобы прокомментировать отключение Джорджу. Но Джордж вышел на кухню за банкой пива.

Джордж вернулся с пивом, сделал паузу, в то время как сигнал ограничителя встряхнул его. А потом он снова сел.

  • Ты плакала, — сказал он Хейзел.
  • Да,- сказала она.
  • По поводу чего? — сказал он.
  • Я забыла, — сказала она. — Что-то очень печальное по телевизору.
  • Что именно? — он сказал.
  • Все это как-то смешалось у меня в голове, — сказала Хейзел.
  • Забудь о грустном, — сказал Джордж.
  • Я всегда так делаю, — сказала Хейзел.
  • Вот и умница, — сказал Джордж. Он вздрогнул: в его голове раздался звук заклепочного пистолета.
  • Ого, — я могла бы сказать, что этот звук был сногсшибательным, — сказала Хейзел.
  • Ты можешь сказать это опять, — сказал Джордж.
  • Ого, — сказала Хейзел, — я могла бы сказать, что этот звук был сногсшибательным.